Троцкий Л.Д. Марксизм и современность

К теоретическому наследию Троцкого большинство левых относится по известной анти-пастернаковской формуле: «Не читал, но осуждаю!». Однако прежде чем осуждать, необходимо иметь хотя бы малейшее представление о том, что́ осуждаешь. Поэтому мы и предлагаем статью Троцкого «Марксизм и современность», написанную 26 февраля 1939 г. в Койоакан (Мексика). Эта редакция статьи послужила Введением к книге Отто Рюле, изданной в США весной 1939 года. Книга в небольшом объёме излагает основы экономического учения Маркса словами самого Маркса.
В статье Троцкого изложены принципиальные положения классического марксизма, в русле которых осуществлён предвоенный анализ мирового капиталистического хозяйства, и прежде всего США, неизбежность мирового кризиса, фашизации сознания и второй мировой войны, неизбежность социалистических революций. На наш взгляд, подобный анализ и его выводы остаются актуальными и в наше время.

Наше издание статьи Троцкого «Марксизм и современность» следует последнему варианту манускрипта, хранящемуся в Архиве Троцкого в Хогтонской библиотеке Гарвардского университета в папках bMS 13, T-4519 и Т-4522. Эта редакция статьи послужила Введением к книге Отто Рюле, изданной в США весной 1939 года. Следующая краткая биографическая заметка была напечатана на внутренней обложке книги. /И-R/.

Карл Маркс

/Внутренняя обложка книги с краткой биографией Маркса.Родился 5 мая 1818 г. в Трире, в Германии, в семье еврейского либерального адвоката, принявшей протестантство в 1824 г. Окончив юридический факультет, Маркс женился в 1843 г. на Женни Вестфален, вышедшей из реакционной аристократической семьи, но мужественно делившей судьбу революционного борца. Осенью 1843 г. Маркс переехал в Париж для издания революционного журнала и здесь впервые встретился с Фридрихом Энгельсом, связавшись с ним нерасторжимой дружбой. Весной 1847 г. Маркс и Энгельс примкнули в Брюсселе к тайному «Союзу коммунистов» и по его поручению составили «Манифест Коммунистической Партии» (1848 г.), первое научное обоснование программы пролетариата. После мартовского переворота 1848 г. Маркс встал в Кёльне во главе «Новой Рейнской Газеты». Выброшенный контрреволюцией из Германии и Франции, Маркс уехал в Лондон, где жил с семьёй до смерти. Только благодаря неутомимой поддержке Энгельса Маркс мог подготовить к печати первый том «Капитала» (1867 г.) и закончить вчерне следующие три тома, главный труд своей жизни. В 1864 г. основан был в Лондоне под руководством Маркса 1-й Интернационал. Научная работа Маркса неразрывно сочеталась с революционной борьбой. 2 декабря 1881 г. умерла Женни Маркс. 14 марта 1883 г. Маркс навеки заснул в своём рабочем кресле. С его смертью человечество стало, по выражению Энгельса, ниже на голову. Маркс похоронен на кладбище Хайгейт в Лондоне.

Что мы предлагаем читателю?

Эта книга в небольшом объёме излагает основы экономического учения Маркса словами самого Маркса. В конце концов, никому до сих пор не удавалось лучше самого Маркса изложить теорию трудовой стоимости.*

* Сокращение первого тома «Капитала», закладывающего фундамент всей экономической системы Маркса, произведено тщательно и с большим знанием дела г. Отто Рюле. Устранялись прежде всего устаревшие примеры и иллюстрации, цитаты из произведений, которые имеют сейчас лишь исторический интерес, полемика против писателей, ныне забытых, наконец, многочисленные документы: парламентские акты, отчёты фабричных инспекторов и пр., которые, как ни важны они для понимания определённой эпохи, не могли найти здесь места в сжатом изложении, преследующем не исторические, а теоретические цели. В то же время г. Отто Рюле сделано было всё, чтобы сохранить непрерывность в развитии научного анализа и единство литературного изложения. Логическая дедукция, как и диалектические переходы мысли, нигде, надеемся, не нарушены. Разумеется, этот экстракт требует внимательного и вдумчивого чтения. Для облегчения читателей Отто Рюле снабдил текст резюмирующими заголовками на полях. — Л.Т.

Некоторые рассуждения Маркса, особенно в первой, наиболее трудной главе, могут показаться неискушённому читателю излишними умствованиями, раскалыванием волоса на четыре части или «метафизикой». На самом деле такое впечатление создаётся вследствие непривычки научно подходить к слишком привычным явлениям. Товар стал таким всепроникающим, обычным, знакомым элементом нашего повседневного существования, что усыплённая мысль не останавливается даже перед вопросом: почему люди отдают важные и нужные для жизни предметы в обмен на кружки́ золота или серебра, не имеющие никакого полезного применения? Дело не ограничивается товаром. Все вообще категории (основные понятия) рыночного хозяйства кажутся понятными без анализа, сами собой разумеющимися, как бы составляющими естественную основу отношений между людьми. На самом деле реальностями хозяйственного процесса являются: труд человека, сырые материалы, орудия, машины, разделение труда, необходимость распределения готовых продуктов между участниками трудового процесса и пр. Что же касается таких категорий, как «товар», «деньги», «заработная плата», «капитал», «прибыль», «налоги» и пр., то они являются полумистическими отражениями в головах людей разных сторон непонятного и неподконтрольного им процесса хозяйства. Чтобы расшифровать их, необходим тщательный научный анализ.

В Соединённых Штатах, где про человека, который владеет миллионом, говорят, что он «стоит» миллион, рыночные понятия проникли в головы прочнее, чем где бы то ни было. Здесь до самого последнего времени очень мало задумывались над существом экономических отношений. В стране, где создана самая могущественная хозяйственная система, теоретическая экономия остаётся чрезвычайно бедной. Только нынешний глубокий кризис американского хозяйства ставит ребром перед общественным мнением основные проблемы капиталистического общества. Во всяком случае, кто не преодолел привычки воспринимать без критики готовые идеологические отражения хозяйственного развития, кто не продумал следом за Марксом сущность товара как основной клеточки капиталистического организма, тот окажется навсегда неспособен научно осмыслить самые важные и острые явления нашей эпохи.

Метод Маркса

Создав науку как познание объективных закономерностей природы, человек долго и упорно пытался выключить из науки себя самого, установив для себя особые привилегии в виде мнимых взаимоотношений со сверхчувственными силами (религия) или с вечными нравственными правилами (идеализм). Маркс окончательно и навсегда лишил человека этих одиозных привилегий, взглянув на него как на естественное звено в процессе развития материальной природы; на человеческое общество — как на организацию производства и распределения; на капитализм — как на этап в развитии человеческого общества.

/Обложка первого издания первого тома «Капитала» (1867) из коллекции Saitzew в Центральной библиотеке Цюриха.Маркс не ставил себе целью открыть «вечные законы» хозяйства. Он отрицал такие законы. История развития человеческого общества есть история смены разных систем хозяйства, действующих каждая по своим законам. Переход от одной системы к другой определялся всегда ростом производительных сил, т. е. техники и организации труда. До известного момента социальные перемены носят количественный характер, не изменяя основ общества, т. е. господствующих форм собственности. Но наступает момент, когда выросшие производительные силы не могут больше вмещаться в старых формах собственности; тогда происходит радикальное изменение социального строя, сопровождающееся потрясениями. Первобытная коммуна сменялась или дополнялась рабством; на смену рабству шёл крепостной строй с его феодальной надстройкой; торговое развитие городов привело в Европе в XVI столетии к капиталистическому строю, прошедшему затем через несколько стадий. В «Капитале» Маркс изучает не хозяйство вообще, а капиталистическое хозяйство, которое имеет свои собственные законы. К другим экономическим системам автор обращается лишь попутно для выяснения особенностей капитализма.

Самодовлеющее хозяйство первобытной крестьянской семьи не нуждается в «политической экономии»: здесь господствует, с одной стороны, сила природы, с другой — сила традиции. Замкнутое натуральное хозяйство греков или римлян, основанное на рабском труде, направлялось волею рабовладельца, «план» которого, опять-таки, непосредственно определялся законами природы и рутиной. То же можно сказать и о средневековом поместье, с его крепостными крестьянами. Экономические отношения во всех этих случаях были ясны и прозрачны в своей первобытной грубости. Иначе обстоит дело с современным обществом. Оно разрушило старые замкнутые связи и унаследованные приёмы труда. Новые экономические отношения связали города и деревни, провинции и нации. Разделение труда охватило всю планету. Разрушив традицию и рутину, эти связи сложились, однако, не по определённому плану, а помимо сознания и предвидения людей, как бы за их спиною. Взаимозависимость отдельных людей, групп, классов, наций, вытекающая из разделения труда, никем не направляется и не руководится. Люди работают друг на друга, не зная друг друга, не спрашивая друг друга о потребностях, в надежде, даже в уверенности, что их отношения урегулируются сами собою. И в основном они достигают, вернее, достигали своего.

Искать причины закономерностей капиталистического общества в субъективном сознании — в намерениях и планах — его членов совершенно невозможно. Объективные закономерности капитализма сложились прежде, чем наука стала серьёзно задумываться над ними. Подавляющее большинство людей не имеет и сегодня понятия о законах, управляющих капиталистическим хозяйством. Вся сила метода Маркса состоит в том, что он подошёл к экономическим явлениям не под субъективным углом зрения отдельных лиц, а под объективным углом зрения развития общества, как целого, подобно тому, как естествоиспытатель подходит к улью или к муравейнику.

Решающее значение для экономической науки имеет то, что и как люди делают, а не то, что они сами думают о своих действиях. В основе общества лежат не религия и мораль, а природа и труд. Метод Маркса материалистичен, так как идёт от бытия к сознанию, а не наоборот. Метод Маркса диалектичен, так как и природу, и общество рассматривает в их развитии, а развитие — в постоянной борьбе противоречивых сил.

Марксизм и официальная наука

/Адам Смит/Давид РикардоМаркс имел предшественников. Классическая политическая экономия (Адам Смит, Давид Рикардо) достигла расцвета в тот период, когда капитализм ещё не успел состариться и не боялся завтрашнего дня. Маркс отдавал обоим великим классикам дань глубокого признания. Однако основная ошибка классической экономии состояла в том, что она видела в капитализме нормальное состояние человечества, а не исторический этап в развитии общества. Маркс начал с критики этой политической экономии, вскрыл её ошибки, как и противоречия самого капитализма, и показал неизбежность его крушения. Роза Люксембург очень метко сказала, что экономическое учение Маркса есть дитя классической экономии, но такое дитя, рождение которого стоило матери жизни.

Наука развивается не в герметически замкнутом кабинете учёного, а в живом обществе. Все интересы и страсти, раздирающие общество, влияют на развитие науки, особенно политической экономии, науки о богатстве и бедности. Борьба рабочих против капиталистов заставила теоретиков буржуазии повернуться спиной к научному анализу системы эксплуатации и заняться голым описанием экономических фактов, изучением экономического прошлого и, что неизмеримо хуже, прямой фальсификацией действительности с целью оправдания капиталистического режима. Экономическая доктрина, которая преподаётся ныне в официальных учебных заведениях и проповедуется в буржуазной прессе, даёт немало важного фактического материала, но совершенно неспособна и не хочет охватить экономический процесс в целом, чтобы раскрыть его законы и перспективы. Официальная политическая экономия мертва. Действительное познание капиталистического общества можно получить только через «Капитал» Маркса.

Закон трудовой стоимости

Основной связью людей в современном обществе является обмен. Всякий продукт труда, вступающий в процесс обмена, становится товаром. Маркс начинает исследование с товара, чтоб из этой основной клеточки капиталистического общества вывести те общественные отношения, которые объективно сложились на основе обмена независимо от воли людей. Только на этом пути и возможно разрешить основную загадку: каким образом в капиталистическом обществе, где каждый думает за себя и никто за всех, удаётся достигнуть необходимых для жизни пропорций между разными отраслями хозяйства.

Рабочий продаёт свою силу, фермер вывозит свои продукты на рынок, ростовщик или банкир даёт взаймы, лавочник подбирает ассортимент товаров, промышленник строит завод, спекулянт покупает и продаёт ценные бумаги, — у каждого свои соображения, свой частный план, своя забота о заработке или барыше. Тем не менее из этого хаоса индивидуальных стремлений и действий складывается некоторое хозяйственное целое, правда, негармоничное, противоречивое, однако дающее возможность обществу не только существовать, но и развиваться. Это означает, что хаос не есть всё же хаос, что он как-то регулируется, если не сознательно, то автоматически. Понять механизм, при помощи которого разные стороны хозяйства приводятся в относительное равновесие, значит вскрыть объективные законы капитализма.

Разумеется, те законы, которые управляют различными сферами капиталистического хозяйства, — заработной платой, ценой, земельной рентой, прибылью, процентом, кредитом, биржей, — очень многочисленны и сложны. Но в последнем счёте они сводятся к одному закону, который Марксом вскрыт и прослежен до конца: это закон трудовой стоимости, который и является основным регулятором капиталистического хозяйства. Сущность этого закона проста. Общество располагает известным резервуаром живой рабочей силы. Приложенная к природе, эта сила создаёт продукты, необходимые для удовлетворения человеческих потребностей. Вследствие разделения труда между самостоятельными производителями продукты принимают форму товаров. Товары обмениваются друг на друга в известной пропорции, сперва непосредственно, затем через посредство золота или денег. Основное свойство товаров, которое делает их в известном отношении равными друг другу, есть затраченный на них человеческий труд — абстрактный труд, труд вообще — основа и мерило стоимости. Если разделение труда между миллионами разобщённых производителей не приводит к распаду общества, то потому, что товары обмениваются в соответствии с затраченным на них общественно необходимым рабочим временем. Принимая и отвергая товары, рынок, как арена обмена, решает, заключается ли в них общественно необходимый труд или нет и устанавливает, таким образом, необходимую обществу пропорцию товаров разного рода, а, следовательно, и распределение рабочей силы по разным профессиям.

Действительные процессы рынка неизмеримо сложнее, чем показано выше в немногих строках. Так, опираясь на трудовую стоимость, цены значительно уклоняются от неё, как вверх, так и вниз. Причины этих уклонений разъяснены Марксом полностью в третьем томе, который характеризует «процесс капиталистического производства, взятый в целом». Однако как ни велики в индивидуальных случаях расхождения цен и стоимостей товаров, сумма всех цен равняется сумме всех стоимостей, ибо в конце концов в распоряжении общества имеются только те стоимости, которые созданы человеческим трудом, и цены не могут выскочить из этого ограничения, в том числе и монопольные цены трестов: где труд не создал новой стоимости, там и Рокфеллер ничего не возьмёт.

Неравенство и эксплуатация

Но если товары обмениваются друг на друга по количеству вложенного в них труда, то каким образом из равенства получается неравенство? Маркс разрешил эту загадку, вскрыв особое свойство одного из товаров, который лежит в основе всех других товаров, именно рабочей силы. Владелец средств производства, капиталист, покупает рабочую силу. Как и все другие товары, она оценивается по количеству вложенного в неё труда, т. е. тех средств потребления, которые необходимы для существования и размножения рабочего. Но потребление этого товара — рабочей силы — состоит в работе, т. е. создании новых стоимостей. Количество этих стоимостей выше тех, которые рабочий сам получает и которые он расходует для своего содержания. Капиталист покупает рабочую силу, чтобы эксплуатировать её. Эта эксплуатация и является источником неравенства.

Ту часть продукта, которая служит для покрытия издержек самого рабочего, Маркс называет необходимым продуктом; ту часть, которую рабочий вырабатывает сверх этого, — прибавочным продуктом. Прибавочный продукт вырабатывал уже раб, иначе рабовладельцу незачем было бы содержать рабов. Прибавочный продукт вырабатывал крепостной, иначе крепостное право не имело бы смысла для помещиков. Прибавочный продукт, но в гораздо большем объёме, вырабатывает наёмный рабочий, иначе капиталисту незачем было бы покупать рабочую силу. Классовая борьба и есть не что иное, как борьба за прибавочный продукт. Кто владеет прибавочным продуктом, тот хозяин положения, тот владеет богатством, тот владеет государством, у того ключ к церкви, к суду, к науке и к искусству.

Конкуренция и монополия

Отношения между капиталистами, эксплуатирующими рабочих, определяются конкуренцией, которая надолго становится основной пружиной капиталистического прогресса. Крупные предприятия имеют над мелкими технические, финансовые, организационные, экономические и не в последнем счёте политические преимущества. Больший капитал, способный эксплуатировать большее число рабочих, выходит неизбежно победителем из борьбы. Такова непреложная основа процесса концентрации и централизации капиталов.

Толкая вперёд развитие техники, конкуренция постепенно пожирает не только промежуточные слои, но и себя самое. Над трупами и полутрупами мелких и средних капиталистов поднимается всё меньшее число всё более могущественных капиталистических владык. Так из «честной», «демократической», «прогрессивной» конкуренции неотвратимо вырастает «вредная», «паразитическая», «реакционная» монополия. Её господство стало обнаруживаться с 80-х годов прошлого столетия и окончательно сложилось на переломе двух веков, прошлого и нынешнего. Сейчас победу монополии вынуждены открыто признавать даже наиболее официальные представители буржуазного общества*. Между тем, в то время, когда Маркс в порядке прогноза, впервые вывел монополию из внутренних тенденций капитализма, конкуренция считалась в буржуазном мире вечным законом природы.

* Конкуренция, как ограничивающее влияние, жалуется бывший генеральный прокурор Соединённых Штатов г. Каммингс, постепенно оказалась вытесненной, и на широком поле остаётся только «как призрачное воспоминание о когда-то существовавших условиях». — Л.Т.

Вытеснение конкуренции монополией означает начало загнивания капиталистического общества. Конкуренция была творческой пружиной капитализма и историческим оправданием капиталиста. Устранение конкуренции означает тем самым превращение собственников-акционеров в социальных паразитов. Конкуренция требовала известных свобод, либеральной атмосферы, режима демократии, торгового космополитизма. Монополия нуждается в возможно более авторитарной власти, в таможенных стенах, в «своих собственных» источниках сырья и аренах сбыта (колониях). Последним словом загнивания монополистического капитала является фашизм.

Концентрация богатств и рост классовых противоречий

Капиталисты и их адвокаты всячески стремятся скрыть подлинные размеры концентрации богатств от глаз народа, как и от глаз налоговой инспекции. Вопреки очевидности буржуазная пресса всё ещё пытается поддержать иллюзию «демократического» распределения капиталов. Самостоятельных предпринимателей, пользующихся наёмной рабочей силой, в Соединённых Штатах, — возражает марксистам «New York Times», — от 3 до 5 миллионов. Акционерные компании представляют, правда, — нельзя не согласиться, — более концентрированный капитал, чем три-пять миллионов самостоятельных предпринимателей, но всё же в Соединённых Штатах имеется «полмиллиона акционерных компаний». Подобного рода игра с огульными или со средними цифрами служит не для выяснения, а для сокрытия того, что есть.

С начала войны до 1923 г. число заводов и фабрик упало в Соединённых Штатах со 100 до 98,7%, тогда как масса промышленной продукции возросла со 100 до 156,3%. В годы бурного подъёма (1923—1929), когда, казалось, обогащались «все», число предприятий упало со 100 до 93,8%; продукция же возросла со 100 до 113%. Однако концентрация предприятий, связанных своими тяжеловесными материальными телами, далеко отстаёт от концентрации их душ, т. е. собственности. В 1929 г. в Соединённых Штатах действительно было свыше 300 тысяч нефинансовых акционерных компаний, — в этом «New York Times» права; нужно лишь прибавить, что 200 из них, т. е. 0,07% общего числа, контролировали непосредственно 49,2% актива всех акционерных обществ; четырьмя годами позже этот % поднялся уже до 56, а за годы администрации Рузвельта — несомненно, ещё выше. Внутри 200 руководящих акционерных обществ действительное господство принадлежит опять-таки небольшому меньшинству*.

* Сенатский комитет установил в феврале 1937 г., что решения двенадцати самых больших компаний являются за последние 20 лет директивами для большей части американской промышленности. Директоров этих компаний приблизительно столько же, сколько членов правительства в Вашингтоне; но директора неизмеримо могущественнее!

Те же процессы наблюдаются в банковской и страховой системе. Пять крупнейших страховых обществ в Соединённых Штатах пожирают не только остальные общества, но и многие банки. Общее число банков сокращается, главным образом, в форме так называемых «слияний», по существу поглощений. Размер оборотов быстро возрастает. Над банками поднимается олигархия сверхбанков. Банковский капитал срастается с промышленным капиталом в финансовый сверхкапитал. Если допустить, что концентрация промышленности и банков пойдёт и дальше тем же темпом, как за последнюю четверть столетия, — на самом деле темп концентрации возрастает, — то в течение ближайшей четверти столетия монополисты захватят в свои руки хозяйство страны полностью и без остатка.

Мы пользуемся статистикой Соединённых Штатов только потому, что она точнее и ярче. По существу, процесс концентрации имеет интернациональный характер. Через различные этапы капитализма, через фазы конъюнктурных циклов, через все политические режимы, через мирные периоды, как и через периоды вооружённых столкновений, шёл и идёт безостановочно процесс сосредоточения всё больших богатств во всё меньшем числе рук. В годы великой войны, когда народы истекали кровью, когда государства самой буржуазии оказались раздавлены под тяжестью долговых обязательств; когда денежные системы валились в бездну, увлекая за собою средние классы, — монополисты чеканили из крови и грязи неслыханные барыши. Наиболее могущественные компании Соединённых Штатов увеличили за годы войны свои активы в два, три, четыре и более раз и повысили свои дивиденды на 300, 400, 900 и более процентов.

В 1840 г., за восемь лет до опубликования Марксом и Энгельсом «Манифеста коммунистической партии», известный французский писатель Алексис Токвиль писал в своей книге об американской демократии: «Великие богатства исчезают, число малых состояний возрастает». Эта мысль повторялась много раз, сперва в отношении Соединённых Штатов, затем в отношении других молодых демократий, Австралии и Новой Зеландии. Взгляд Токвиля был, разумеется, ошибочным уже и для того времени. Но настоящая концентрация богатств началась после американской гражданской войны, накануне которой Токвиль умер. В начале нынешнего столетия 2% населения Соединённых Штатов владели уже более, чем ½ всего богатства страны; в 1929 г. те же 2% владели 3/5 национального богатства. На долю 36.000 богатых семейств приходилось при этом столько же дохода, сколько на долю 11 миллионов средних и бедных семейств. Во время кризиса 1929—1933 годов монополистским предприятиям не пришлось прибегать к общественной благотворительности; наоборот, они ещё выше поднялись над общим упадком национального хозяйства. Во время последовавшего затем рахитического промышленного подъёма на дрожжах «Нью Дил» монополисты опять-таки снимали жирные сливки. Число безработных уменьшилось в лучшем случае с 20 миллионов до 10; в то же время верхушка капиталистического общества — не более 6.000 взрослых — пожинала фантастические дивиденды: так с цифрами в руках показал Роберт Джексон, первый помощник генерального прокурора.

Так абстрактное понятие «монополистский капитал» наливается для нас плотью и кровью: оно означает распоряжение экономическими и политическими судьбами великого народа со стороны небольшого числа семейств*, связанных узами родства и свойства в замкнутую капиталистическую олигархию. Нельзя не признать, что марксов закон концентрации поработал на славу!

/Фердинанд Ландберг (1905—1995)* Ф.Лундберг, при всей своей научной добросовестности, достаточно консервативный экономист, пишет в своей нашумевшей книге: «Соединённые Штаты находятся в настоящее время во владении и под господством иерархии из 60 богатейших семейств, подпираемых не более, чем 90 семействами меньшего богатства». К ним можно прибавить ещё третий ярус, в виде примерно 350 семейств с доходом свыше 100 тысяч долларов в год. Господствующее положение в этой среде принадлежит первой группе в 60 семейств, которая подчиняет себе не только рынок, но и все рычаги государства. Она составляет подлинное правительство, «правительство денег в демократии доллара».

Не устарело ли учение Маркса?

Вопросы о конкуренции, концентрации богатств и монополии естественно вызывают вопрос о том, представляет ли в наши дни экономическая теория Маркса только исторический интерес, как, например, теория Адама Смита, или же продолжает сохранять актуальное значение. Критерий для ответа на этот вопрос прост: если теория правильно оценивает ход развития и предвидит будущее лучше других теорий, то она остаётся самой передовой теорией нашего времени, хотя бы ей отроду было уже несколько десятилетий.

/Вернер Зомбарт (нем. Werner Sombart; 1863—1941)Известный немецкий экономист Вернер Зомбарт выступал в начале своей карьеры как почти марксист; подверг затем ревизии все революционные, наиболее неприятные для буржуазии стороны учения Маркса, а к концу своей карьеры, в 1928 г., противопоставил «Капиталу» свой «Капитализм», переведённый на многие языки и являющийся, пожалуй, наиболее популярным произведением буржуазной экономической апологетики новейшей эпохи. Отдавая дань платонического признания учению автора «Капитала», Зомбарт пишет в то же время:

Карл Маркс предсказывал: во-первых, возрастающую нищету наёмных рабочих; во-вторых, всеобщую «концентрацию» с исчезновением класса ремесленников и крестьян; в-третьих, катастрофическое крушение капитализма. Ничто из всего этого не наступило.

Ошибочному прогнозу Маркса Зомбарт противопоставляет свой «строго научный» прогноз. «Капитализм будет, — по его словам, — преобразовываться внутренне в том же направлении, в каком он уже начал преобразовываться во время своего апогея: старея, он будет становиться всё более спокойным, степенным, разумным». Попробуем хоть в самых основных чертах проверить, кто прав: Маркс ли с его катастрофическим прогнозом или Зомбарт, который от имени всей буржуазной экономии обещает, что дела устроятся «спокойно, степенно и разумно». Читатель согласится, что вопрос достоин внимания.

«Теория обнищания»

«Накопление богатства на одном полюсе, — писал Маркс за 60 лет до Зомбарта, — есть в то же время накопления нищеты, муки труда, рабства, невежества, одичания и моральной деградации на противоположном полюсе, т. е. на стороне класса, который производит свой собственный продукт, как капитал».

Этот тезис Маркса под именем «теории обнищания» подвергался постоянным атакам со стороны демократических и социал-демократических реформистов, особенно в период 1896—1914 гг., когда капитализм быстро развивался и делал известные уступки рабочим, особенно их верхнему слою. После мировой войны, когда напуганная собственными преступлениями и Октябрьской революцией буржуазия встала на путь рекламных социальных реформ, значение которых тут же сводилось на нет инфляцией и безработицей, прогрессивное преобразование капиталистического общества казалось реформистам и буржуазным профессорам полностью обеспеченным. «Покупательная сила наёмного труда, — уверял в 1923 г. Зомбарт, — выросла в прямом отношении к расширению капиталистического производства».

На самом деле экономическое противоречие между пролетариатом и буржуазией обострялось в самые благополучные периоды капиталистического развития, когда повышение жизненного уровня известных, иногда широких слоёв трудящихся маскировало для поверхностных глаз уменьшение доли пролетариата в национальном доходе. Так, прежде чем впасть в прострацию, промышленная продукция Соединённых Штатов выросла с 1920 г. до 1930 г. на 50%, тогда как сумма, выплаченная в заработной плате, поднялась только на 30%, что означало, вопреки утверждению Зомбарта, огромное снижение доли труда в национальном доходе. С 1930 г. начинается грозный рост безработицы, а с 1933 г. — более или менее систематическая помощь безработным, которые в виде пособий получают вряд ли больше половины того, что теряют в виде заработной платы. От иллюзии непрерывного «прогресса» всех классов не осталось и следа. Относительное снижение уровня жизни масс сменилось абсолютным снижением. Рабочие экономят на скудных развлечениях, затем на одежде, наконец, на пище. Изделия и продукты среднего качества заменяются плохими; плохие — худшими. Профессиональные союзы похожи на человека, который пытается держаться на быстро спускающемся эскалаторе.

При населении, составляющем 6% человечества, Соединённые Штаты сосредоточивают в своих руках 40% богатства всего мира. Однако треть населения, по признанию самого Рузвельта, недостаточно ест, плохо одевается и живёт в недостойных человека условиях. Что же говорить о менее привилегированных странах? История капиталистического мира со времени последней войны дала неопровержимое подтверждение так называемой «теории обнищания». Рост социальной полярности общества признаётся ныне не только каждым компетентным статистиком, но даже и теми государственными людьми, которые знают правила арифметики.

Фашистский режим, который лишь доводит до крайнего выражения черты упадка и реакции, свойственные империалистическому капитализму вообще, сделался необходимым именно потому, что загнивание капитализма отняло возможность поддерживать иллюзии относительно повышения жизненного уровня пролетариата. Фашистская диктатура означает открытое признание тенденции обнищания, которую всё ещё пытаются замаскировать более богатые империалистические демократии. Муссолини и Гитлер с такой ненавистью преследуют марксизм именно потому, что их собственный режим является наиболее зловещим подтверждением марксового прогноза. Цивилизованный мир негодовал или притворялся негодующим, когда Геринг со свойственным ему тоном палача и буффона объявил, что пушки важнее масла, или когда Калиостро-Казанова-Муссолини рекомендовал рабочим Италии приучиться потуже стягивать пояса на чёрных рубашках. Но разве не то же, по существу, происходит в империалистических демократиях? Масло везде уходит на смазку пушек. Рабочие Франции, Англии, Соединённых Штатов научились стягивать пояса и без чёрных рубашек.

(В богатейшей стране мира миллионы рабочих превращены в пауперов, живущих на счёт государственной, муниципальной или частной благотворительности.)

Резервная армия и новый подкласс безработных

Резервная армия составляет необходимую составную часть социальной механики капитализма, как запас машин и сырых материалов на складах заводов или готовых продуктов в магазинах. Без резерва рабочей силы было бы невозможно ни общее расширение производства, ни приспособление капитала к периодическим приливам и отливам промышленного цикла. Из общей тенденции капиталистического развития: возрастания постоянного капитала (машины и сырьё) за счёт переменного капитала (рабочей силы) Маркс делает вывод:

Чем больше общественное богатство…, тем больше относительное перенаселение, или промышленная резервная армия…, тем обширнее постоянное перенаселение…, тем больше официальный, признанный властями пауперизм. Это — абсолютный, всеобщий закон капиталистического накопления.

Этот тезис, неразрывно связанный с «теорией обнищания» и в течение десятилетий объявлявшийся «преувеличенным», «тенденциозным» и «демагогическим», стал теоретически безупречным оттиском действительности. Нынешнюю армию безработных нельзя уже назвать «резервной» армией, потому что в основной своей массе она не может больше надеяться вернуться к труду, наоборот, должна пополняться всё новыми и новыми безработными. Загнивающий капитализм взрастил целое поколение юношества, которое никогда не знало работы и не имеет надежды получить её. Этот новый подкласс, расположенный между пролетарием и полупролетарием, вынужден жить за счёт общества. Подсчитано, что в течение девяти лет (1930—1938) безработица вырвала из хозяйства Соединённых Штатов свыше 43 миллионов рабочих человеко-лет. Если учесть, что в 1929 г., на вершине подъёма, в Соединённых Штатах было 2 миллиона безработных, и что за 9 лет число потенциальных рабочих возросло на 5 миллионов, то общее число потерянных человеко-лет надо считать несравненно выше. Социальный режим, поражённый такой язвой, есть смертельно больной режим. Правильный диагноз болезни был установлен уже свыше семидесяти лет тому назад, когда сама болезнь была ещё в зародыше.

Упадок промежуточных классов

Цифры, иллюстрирующие концентрацию капитала, тем самым показывают, что удельный вес мелкой буржуазии в производстве и её доля в национальном доходе непрерывно падали, мелкая собственность либо полностью поглощалась крупной либо деградировала и лишалась всякой самостоятельности, становясь простым атрибутом непосильного труда и безвыходной нужды. Правда, одновременно развитие капитализма чрезвычайно увеличило рост армии техников, администраторов, торговых служащих, адвокатов, врачей, словом, так называемого «нового среднего сословия». Однако этот слой, рост которого не составлял уже тайны для Маркса, имеет мало общего со старой мелкой буржуазией, которая владела собственными средствами производства как подлинным залогом экономической независимости. «Новое среднее сословие» более непосредственно зависит от капитала, чем рабочие, погонщиком которых оно в значительной мере является. К тому же в его среде тоже наблюдается ныне чрезвычайное перепроизводство, влекущее за собой социальную деградацию.

«Надёжная статистическая информация, — говорит столь далёкое от марксизма лицо, как уже цитированный бывший генеральный прокурор Каммингс, — обнаруживает, что широкое число промышленных единиц совершенно исчезли и что здесь происходило прогрессивное устранение мелкого делового чиновника как фактора в американской жизни».

Однако же, возражают Зомбарт и многие другие до него и после него, «всеобщая концентрация с исчезновением класса ремесленников и крестьян», вопреки Марксу, до сих пор не наступила. Трудно сказать, что перевешивает в этом доводе: легкомыслие или недобросовестность. Как всякий теоретик, Маркс начинал с выделения основных тенденций в их чистом виде: иначе вообще нельзя было бы понять судьбу капиталистического общества. Сам Маркс умел, однако, при конкретном анализе рассматривать живые явления, как результат комбинации разных исторических факторов. Законы Ньютона не опровергаются тем, что скорости падения тел различны в разной среде, или что орбиты планет подвергаются возмущениям.

Чтобы понять так называемую «живучесть» мелкой буржуазии, нужно учесть то обстоятельство, что две тенденции: разорение промежуточных слоёв и превращение разоряемых в пролетариев, развиваются неодинаковым темпом и не в одинаковых масштабах. Из возрастающего перевеса машины над рабочей силой вытекает, что процесс разорения мелкой буржуазии должен чем дальше, тем больше опережать процесс пролетаризации; на известном уровне этот последний должен вовсе приостановиться и даже получить задний ход.

Как действие законов физиологии даёт разные результаты в развивающемся и в дряхлеющем организме, так и законы марксовой экономии проявляются по-разному в расцветающем и загнивающем капитализме. Особенно ярко это различие обнаруживается на взаимоотношении города и деревни. Земледельческое население Соединённых Штатов, убывая по отношению ко всему населению, продолжало в абсолютных цифрах возрастать до 1910 г., когда оно составляло свыше 32 миллионов. В течение следующих 20 лет оно, несмотря на быстрый рост населения страны, падает до 30,4 миллионов, т. е. почти на 1,6 миллиона. Но в 1935 г. оно снова поднимается до 32,8 миллионов, возрастая по сравнению с 1930 г. на 2,4 миллиона. Этот неожиданный на первый взгляд поворот колеса ни в малейшей степени не опровергает, однако, ни тенденции роста городского населения за счёт сельского, ни тенденции размывания промежуточных классов, зато тем ярче характеризует загнивание капиталистической системы в целом. Рост сельского населения в период острого кризиса 1930—1935 гг. объясняется попросту тем, что почти 2 миллиона человек городского населения, точнее говоря, голодающих безработных, переселились в деревню, на покинутые фермерами участки или на фермы своих родственников и близких, чтобы посвятить свою отвергнутую обществом рабочую силу продовольственному натуральному хозяйству и влачить полуголодное существование вместо голодного.

Дело идёт, таким образом, не о жизненности, не об устойчивости мелких фермеров, ремесленников, торговцев, а об абсолютной безвыходности их положения. Мелкая буржуазия представляет не залог будущего, а несчастный и печальный пережиток прошлого. Оказавшись неспособен ликвидировать её до конца, капитализм оказался способен довести её до последней степени унижения и бедствий. Фермер отказывается не только от ренты на свой участок земли и от прибыли на вложенный им капитал, но и от доброй доли своей заработной платы. Равным образом и мелкий люд городов влачит существование между экономической жизнью и смертью. Мелкая буржуазия не пролетаризируется только потому, что она пауперизируется. В этом так же трудно открыть довод за капитализм, как и против Маркса.

Промышленные кризисы

Конец прошлого и начало нынешнего столетия отличались столь бурным развитием капитализма, что циклические кризисы казались только «случайными» заминками. В годы почти всеобщего капиталистического оптимизма критики Маркса заверяли, что национальное и интернациональное развитие трестов, синдикатов и концернов несёт с собой планомерный контроль над рынком и предвещает полную победу над кризисами. По словам Зомбарта, кризисы уже до войны были «устранены» механикой самого капитализма, так что «проблема кризисов оставляет нас сегодня почти индифферентными». Сейчас, всего через 10 лет, эти слова звучат, как неуместное издевательство, тогда как старый прогноз Маркса лишь в наши дни обнаруживает всю свою трагическую убедительность. В организме c отравленной кровью каждая эпизодическая болезнь имеет тенденцию принимать хронический характер; так, особенно тяжёлую форму принимают кризисы в загнивающем организме монополистического капитала.

Замечательно, что капиталистическая пресса, пытающаяся полуотрицать существование монополий, пользуется, с другой стороны, этими монополиями для полуотрицания капиталистической анархии. Если 60 семейств контролируют экономическую жизнь Соединённых Штатов, — иронически пишет «Нью-Йорк Таймс», — значит эта жизнь развивается по плану, а не хаотически. Довод бьёт мимо цели. Ни одной из своих тенденций капитализм не способен довести до конца. Как концентрация богатств не упраздняет мелкой буржуазии, так монополия не ликвидирует конкуренции, а лишь наваливается на неё сверху и уродует её. «План» каждого из 60 семейств, как и отдельные комбинации этих планов, преследует вовсе не согласование разных отраслей хозяйства между собою, а лишь повышение прибыли данной монополистской клики за счёт других клик и за счёт всего народа. Пересечение таких планов в конце концов только углубляет анархию народного хозяйства. Монополистская диктатура и хаос не исключают, а дополняют и питают друг друга.

Кризис 1929 г. разразился в Соединённых Штатах через год после того, как Зомбарт заявил о полной индифферентности его «науки» к самой проблеме кризисов. С высот подъёма, которого не видел мир, хозяйство Соединённых Штатов сверглось в бездну чудовищной прострации. В дни Маркса никто ещё не мог представить себе конвульсий такого размаха! Национальный доход Соединённых Штатов впервые поднялся в 1920 г. до 69 биллионов, чтобы уже в следующем году упасть до 50 биллионов, т. е. на 27%. В результате преуспеяния ближайших лет национальный доход поднялся в 1929 г. до высшей своей точки, 81 биллиона, чтобы в 1932 г. упасть до 40 биллионов, т. е. более чем вдвое! В течение 9 лет, 1930—1938 гг., потеряно около 43 миллионов человеко/лет труда и 133 биллиона долларов национального дохода, если считать нормами труд и доход 1929 г., когда было «всего» 2 миллиона безработных. Если всё это не анархия, то что же может означать это слово вообще?

«Теория крушения»

Успехи капитализма со времени смерти Маркса до мировой войны почти полностью подчинили себе умы и сердца буржуазной интеллигенции и рабочей бюрократии. Идея постепенного прогресса («эволюции») казалась раз навсегда обеспеченной; идея революции представлялась простым пережитком варварства. Прогнозу Маркса о возрастающей концентрации капитала, об обострении классовых противоречий, об углублении кризисов и о катастрофическом крушении капитализма противопоставлялись не частичные поправки и уточнения, а качественно противоположный прогноз: о более равномерном распределении национального дохода, о смягчении классовых противоречий и о постепенном реформировании капиталистического общества. Жан Жорес, самый выдающийся из демократических социалистов классической эпохи, надеялся постепенно заполнить политическую демократию социальным содержанием. В этом состояло существо реформизма. Таков был альтернативный прогноз. Что осталось от него?

Жизнь монополистического капитализма нашей эпохи есть цепь кризисов. Каждый кризис есть катастрофа. Необходимость спасаться от этих частичных катастроф при помощи таможенных стен, инфляции, повышения государственных расходов и долгов подготавливает новые, более глубокие и универсальные кризисы. Борьба за рынки, за сырьё, за колонии делает неизбежными военные катастрофы. Всё вместе готовит революционные катастрофы. Поистине нелегко согласиться с Зомбартом, что стареющий капитализм становится всё более «спокойным, степенным и разумным». Скорее уж можно сказать, что он теряет последние остатки рассудка. Во всяком случае, неоспоримо, что «теория крушения» одержала победу над теорией мирного развития.

Загнивание капитализма

Как ни дорого обходился обществу контроль рынка через частные и общие кризисы, человечество до известного этапа, примерно до мировой войны, росло, развивалось и богатело. Частная собственность на средства производства оставалась в ту эпоху относительно прогрессивным фактором. Ныне слепой контроль закона ценности отказывается служить. Развитие человечества упёрлось в тупик. Несмотря на новейшие завоевания технической мысли, материальные производительные силы не растут. Самым ярким и безошибочным признаком упадка является мировой застой в строительной промышленности, как результат приостановки новых вложений в основные отрасли хозяйства. Капиталисты разучились попросту верить в будущее собственной системы. Стимулирование строительства со стороны государства означает повышение налогов и сужение «несвязанного» национального дохода, тем более, что главная часть новых государственных сооружений непосредственно служит военным целям.

Маразм принял особенно болезненный и унизительный характер в наиболее древней, наиболее связанной с основными потребностями человека области, именно в сельском хозяйстве. Не довольствуясь теми препятствиями, какие частная собственность в её наиболее реакционной форме, именно мелкая земельная собственность, ставит развитию земледелия, капиталистические правительства видят себя нередко призванными искусственно ограничивать производство при помощи законодательных и административных мер, перед которыми остановилось бы в испуге цеховое ремесло эпохи упадка. В историю будет записано, что правительство самой могущественной капиталистической страны выдавало фермерам премии за сокращение пашни, т. е. за искусственное уменьшение и без того падающего национального дохода. Результаты были налицо: при грандиозных производственных возможностях, обеспеченных опытом и наукой, сельское хозяйство не выходит из гнилостного кризиса, а число голодных, подавляющее большинство человечества, продолжает расти быстрее, чем население нашей планеты. Защиту строя, который дошёл до такого разрушительного безумия, господа консерваторы считают разумной политикой; социалистическую борьбу против этого безумия они объявляют разрушительным утопизмом.

Фашизм и «Нью Дил»

Два метода спасения империализма борются ныне на мировой арене: фашизм и «Нью Дил», во всех их разновидностях. Фашизм основывает свою программу на разгроме рабочих организаций, на уничтожении социальных реформ и на полной ликвидации демократических прав во избежание возрождения классовой борьбы пролетариата. Фашистское государство официально узаконивает деградацию рабочих и пауперизацию мелкой буржуазии во имя спасения «нации» и «расы»: под этим высокомерным именем фигурирует загнивающий капитализм.

Политика «Нью Дил», пытающаяся путём подачек рабочей и фермерской аристократии спасти империалистскую демократию, доступна в широком объёме только очень богатым нациям и в этом смысле является американской политикой par excellence. Часть расходов этой политики правительство пыталось переложить на монополистов, убеждая их поднять заработную плату и сократить рабочий день, чтоб таким путём повысить покупательную силу населения и расширить производство. Леон Блюм пробовал переводить ту же проповедь на французский язык низшей школы. Тщетно! Французский капиталист, как и американский, производит не для производства, а для прибыли. Он всегда готов сократить производство, даже уничтожить готовые продукты, если при этом повысится его собственная доля в национальном доходе.

Программа «Нью Дил» тем более противоречива, что, читая проповеди магнатам капитала о преимуществах обилия над скудостью, правительство выдаёт премии за сокращение производства. Нельзя больше запутаться! Своим критикам правительство отвечает вызовом: попробуйте сделать лучше. Но это значит лишь, что на основах капитализма положение безвыходно.

Начиная с 1933 г., т. е. в течение последних шести лет, федеральное правительство, штаты и муниципалитеты выдали безработным около 15 биллионов долларов пособий: сумма, совершенно недостаточная сама по себе и представляющая лишь меньшую половину потерянной заработной платы, но в то же время колоссальная при падающем национальном доходе. В течение 1938 г., который был годом относительного экономического оживления, государственный долг Соединённых Штатов повысился на 12 биллионов и перевалил за 38 биллионов долларов, на 12 биллионов выше наиболее высокой точки к началу войны. А дальше? Нельзя жить без конца за счёт прошлых поколений. Политика «Нью Дил», с её фиктивными достижениями и реальным ростом государственного долга ведёт неизбежно к бешеной капиталистической реакции и грандиозному взрыву империализма. Она направляется, иначе сказать, в те же каналы, по которым протекает политика фашизма.

Знахарство

Среди капиталистов и их идеологов царит величайшая растерянность. Многие из них, правда, метко критикуют политику фашизма, как и политику «Нью Дил». Но — в этом Вашингтон, как и Берлин, прав — никто ничего не способен предложить взамен. Кризис капиталистической системы выражается, в частности, в том, что крайне трезвые и деловые в своей сфере люди, переходя в область общих вопросов, становятся фантастическими знахарями.

Деньги должны играть подчинённую роль, содействуя «перемещению» благ — поучает Генри Форд; между тем они командуют хозяйством и тормозят его: «Хвост виляет собакой»; «Пора нашим финансовым инженерам создать лучшую модель». Автомобильный король не понимает, что деньги сосредоточиваются у него самого. Пугаясь собственного отражения, Форд требует, чтоб инженеры изготовили ему другое, более приветливое финансовое зеркало. Курьёз состоит в том, что в поисках чудодейственных денег американский магнат ощупью возвращается к идеям французского мелкобуржуазного социалиста Прудона, которого Маркс подверг уничтожающей критике тогда, когда Генри Форд ещё не успел родиться.

Пример Форда показывает, кстати сказать, что наживать деньги — это одно, а понимать их социальную функцию — совсем другое. Форд — не исключение. Относясь к Марксу с высокомерным пренебрежением, магнаты капитала остаются в области экономической теории невежественными знахарями. Увы, от них немногим отличаются и патентованные политики!

Аномалия или правило?

/Гарольд ЛеКлер Икес (англ. Harold LeClair Ickes; 1874—1952)Г. Икес, секретарь внутренних дел в Вашингтоне, считает «одной из самых удивительных аномалий во всей истории» тот факт, что Америка, демократическая по форме, является аристократической по существу: «Америка — страна господства большинства, но контролируемая, по крайней мере, до 1933 г. (!), монополиями, которые, в свою очередь, контролируются ничтожным числом держателей акций». Диагноз поставлен правильно, за исключением намёка на то, что с пришествием Рузвельта господство монополий прекратилось или ослабело. Но то, что Икес называет «одной из самых удивительных аномалий во всей истории», является на самом деле непререкаемой нормой капитализма. Владычество сильных над слабыми, немногих над многими, эксплуататоров над трудящимися представляют основной закон буржуазной демократии. Что отличает Соединённые Штаты от других стран — это лишь больший размах и большая обнажённость противоречий капитализма. Отсутствие феодального прошлого, богатая природа, энергичное и предприимчивое население, — словом, все те преимущества, которые предвещали непрерывное развитие демократии, обеспечили на самом деле фантастическую концентрацию богатств.

Обещая на этот раз довести борьбу до победы над монополиями, Икес неосторожно ссылался на Томаса Джефферсона, Эндрю Джексона, Авраама Линкольна, Теодора Рузвельта и Вудро Вильсона, как на предшественников Франклина Рузвельта. «Практически, — говорил он 30 декабря 1937 г., — все наши величайшие исторические фигуры знамениты именно своей настойчивой и мужественной борьбой, имевшей задачей предупредить и контролировать сверхконцентрацию богатств и власти в немногих руках». Из слов самого оратора вытекает, однако, что плодом «настойчивой и мужественной борьбы» явилось полное господство плутократии над демократией.

Икес считает почему-то, что на этот раз победа будет обеспечена, если народ поймёт, что борьба идёт «не между «Нью Дил» и средним просвещённым деловым человеком, но между «Нью Дил» и бурбонами 60-ти семейств, которые подвели остальных деловых людей в Соединённых Штатах под террор своего господства». Авторитетный оратор не поясняет, каким образом удалось «бурбонам» подчинить себе всех просвещённых деловых людей, несмотря на демократию и противодействие «величайших исторических фигур». Рокфеллеры, Морганы, Меллоны, Вандербильты, Гуггенхеймы, Форды и К° не вторглись в Соединённые Штаты извне, как Кортес вторгся в Мексику: они органически выросли из «народа», точнее из класса «просвещённых промышленников и торговцев» и стали в соответствии с прогнозом Маркса естественным увенчанием капитализма. Если молодая и крепкая демократия не приостановила в своё время концентрации богатств, когда процесс только ещё начался, можно ли поверить хоть на минуту, что загнивающая демократия способна ослабить классовые антагонизмы, достигшие крайнего предела? Опыт «Нью Дил», во всяком случае, не даёт повода для оптимизма. Опровергая обвинения крупных капиталистов против правительства, Роберт Джексон, высоко официальная правительственная фигура, показал с цифрами в руках, что в период Рузвельта прибыли магнатов капитала достигли такой высоты, о какой они разучились мечтать в последний период президентства Гувера, из чего вытекает, во всяком случае, что борьба Рузвельта против монополий увенчивается не большим успехом, чем борьба всех его предшественников.

Считая своим призванием охранять основы капитализма, реформаторы, естественно, оказываются бессильны обуздать его законы мерами экономической полиции. Им не остаётся ничего другого, кроме морализирования. Мистер Икес, подобно другим министрам и публицистам «Нью Дил», кончает тем, что призывает монополистов не забывать о совести и о принципах демократии. Чем это лучше молитв о даровании дождя? Взгляд Маркса на владельца средств производства гораздо научнее. «Как капиталист, — читаем в «Капитале», — он представляет собою лишь персонифицированный капитал. Его душа — душа капитала. Но у капитала одно-единственное жизненное стремление…, создавать прибавочную стоимость». Если бы поведение капиталиста определялось качествами его индивидуальной души или лирическими излияниями г. министра, невозможны были бы ни средние цены, ни средняя заработная плата, ни бухгалтерия, ни капиталистическое хозяйство в целом. Бухгалтерия, однако, благополучно существует и является ценным доводом в пользу материалистического понимания истории.

Судебное знахарство

«Если мы не уничтожим монополию, — говорил в ноябре 1937 г. уже знакомый нам бывший генеральный прокурор Каммингс, — монополия найдёт способ уничтожить большую часть наших реформ и в конце концов понизит общий уровень нашей жизни». Приводя яркие цифры в доказательство того, что «тенденция недопустимой концентрации богатства и экономического контроля является несомненной», Каммингс оказался в то же время вынужден признать, что законодательная и судебная борьба с трестами до сих пор ни к чему не привела. «Трудно установить, — жаловался он, — преступное намерение, когда дело идёт об экономическом результате». Вот именно! Хуже того: судебная борьба против трестов произвела «ещё хуже запутанную путаницу». Этот счастливый плеоназм неплохо выражает бессилие демократической юстиции в борьбе с марксовым законом ценности. Нет основания думать, что г. Франк Морфи, преемник Гомера Каммингса, окажется счастливее в разрешении задачи, сама постановка которой свидетельствует о безнадёжном знахарстве в сфере экономического мышления.

Вернуть вчерашний день

/Lewis Williams Douglas (1894–1974)Нельзя не согласиться с профессором Льюисом Дугласом, бывшим директором бюджета при Рузвельте, когда он обвиняет правительство в том, что «нападая на монополию в одном поле, оно усиливает монополию во всех других областях». Да иначе, по самому существу дела, и быть не может. Правительство, по Марксу, есть исполнительный комитет господствующего класса. Монополисты представляют ныне сильнейшую часть господствующего класса. Правительство не может бороться против монополии вообще, т. е. против класса, волею которого оно правит. Нападая на один вид монополии, оно должно искать союзника в монополиях другого вида. В союзе с банками и лёгкой промышленностью оно может наносить эпизодические удары трестам тяжёлой промышленности, которые, впрочем, не перестают от этого наживать фантастические барыши.

Сам г. Л.Дуглас официальному знахарству противопоставляет не науку, а лишь другой вид знахарства. Источник монополии он видит не в капитализме, а в протекционизме и в соответствии с этим спасение общества открывает не в ликвидации частной собственности на средства производства, а в снижении таможенных тарифов. «Если свобода рынков не будет восстановлена, — предвещает он, — сомнительно, чтобы свобода всех учреждений — предприятий, слова, воспитания, религии — могла сохраниться». Другими словами: без восстановления свободы международного оборота демократия, где и поскольку она ещё сохранилась, должна будет уступить место революционной или фашистской диктатуре. Но свобода международной торговли немыслима без свободы внутренней торговли, т. е. без конкуренции. А свобода конкуренции немыслима при господстве монополии. К сожалению, г. Дуглас, как и г. Икес, как и г. Джексон, как и г. Каммингс, как и сам г. Рузвельт, не потрудился сообщить нам свой рецепт против монополистского капитализма и тем самым против революции или тоталитарного режима.

Свобода торговли, как и свобода конкуренции, как и процветание мелкой буржуазии, есть невозвратимое прошлое. Вернуть вчерашний день есть сейчас единственная рецептура демократических реформаторов капитализма: дать больше «свободы» мелким и средним промышленникам и торговцам, изменить в их пользу денежную и кредитную системы, освободить рынок от командования трестов, устранить с биржи профессиональных спекулянтов, восстановить свободу международного оборота и т. д. без конца. Господа реформаторы мечтают даже о том, чтоб ограничить машинизм и наложить запрет на технику, которая нарушает социальное равновесие и причиняет много беспокойств. Выдающийся американский учёный сказал по этому поводу с горькой усмешкой, что, очевидно, благополучия можно достигнуть, лишь вернувшись к счастливой амёбе или, по крайней мере, к довольной свинье.

Р.Милликен и марксизм

/Ро́берт Э́ндрюс Ми́лликен (англ. Robert Andrews Millikan; 1868—1953)Однако сам этот учёный, г. Роберт Милликен*, тоже глядит, к сожалению, не вперёд, а назад. Защищая науку, он говорил 7 декабря 1937 г.: «Статистика Соединённых Штатов показывает, что процент населения с оплачиваемым трудом систематически повышался в течение последних пятидесяти лет, когда наука наиболее быстро применялась». Эту защиту капитализма под видом защиты науки нельзя назвать счастливой. Именно в течение последнего полустолетия «порвалась связь времён», и взаимоотношение между экономикой и техникой резко переменилось. Период времени, названный Милликеном, включает как апогей капиталистического подъёма, так и начало капиталистического упадка. Замалчивать начавшийся во всемирном масштабе упадок значит выступать апологетом капитализма. Отвергая мимоходом социализм при помощи доводов, которые не сделали бы чести и г. Форду, Милликен поучает, что никакая система распределения не может удовлетворить потребности человека без повышения объёма производства. Бесспорно! Жаль, однако, что знаменитый физик не объяснил миллионам американских безработных, как им принять участие в повышении национального дохода. Абстрактная проповедь спасительности индивидуальной инициативы и высокой производительности труда во всяком случае не даст работы безработным, не заполнит бюджетного дефицита и не выведет хозяйство из тупика.

* Robert A. Millikan, ведущий американский физик. — /И-R/

Что характеризует Маркса — это универсальность его гения, способность в разных областях понимать явления и процессы в их внутренней связи. Не будучи специалистом в естествознании, он одним из первых понимал значение великих открытий в этой области, например, теории дарвинизма. Это преимущество обеспечивала за Марксом не только сила его интеллекта, но и сила его метода. Естественники буржуазного образа мыслей думают, что они возвышаются над социализмом. Между тем, пример Р.Милликена снова показывает, что в области социологии они остаются безнадёжными знахарями. Им надо учиться у Маркса научному мышлению.

Производственные возможности и частная собственность

В своём послании Конгрессу в начале 1937 г. президент Рузвельт выразил пожелание довести национальный доход до 90 или 100 биллионов долларов, не указывая, однако, какими путями. Сама по себе эта программа крайне скромна. В 1929 г., когда насчитывалось почти 2 миллиона безработных, национальный доход достиг 81 биллиона долларов. Чтобы осуществить и даже далеко превзойти программу Рузвельта, нужно было бы только привести полностью в движение наличные производительные силы. Машины, сырые материалы, рабочие, — всё имеется налицо, не говоря уже о потребности населения в продуктах. Если тем не менее план остаётся невыполним, — а он невыполним, — то только потому, что капиталистическая собственность пришла в полное противоречие с потребностями общества в расширении производства. Известное правительственное исследование «Национальный обзор возможной производственной способности» («National survey of potential product capacity») пришло к выводу, что стоимость продуктов и услуг, потреблённых в 1929 г., составляла около 94 биллионов долларов, считая по розничным ценам. Между тем, если бы использованы были все наличные производственные возможности, то эта стоимость поднялась бы до 135 биллионов, что составило бы в среднем на каждую семью 4.370 долларов в год, — сумма, вполне достаточная для обеспечения достойной и удобной жизни. К этому нужно прибавить, что расчёт «Национального обзора» исходит из наличной производственной организации Соединённых Штатов, как она сложилась в результате анархической истории капитализма. Если же переоборудовать само оборудование, исходя из единого социалистического плана, то производственные расчёты могли бы быть значительно превзойдены, и всему населению мог бы быть обеспечен уровень высокого жизненного комфорта при крайне коротком рабочем дне.

Для спасения общества не нужно, следовательно, ни приостанавливать развитие техники, ни закрывать заводы, ни премировать фермеров за саботаж земледелия, ни превращать третью часть рабочих в пауперов, ни призывать маньяков в качестве диктаторов. Ни одна из этих мер, являющихся возмутительным глумлением над интересами общества, не нужна. Зато необходимо неотложно отделить средства производства от их нынешних паразитических собственников и организовать хозяйство по разумному плану. При этом условии сразу открылась бы возможность радикального излечения язв общества. Все работоспособные нашли бы работу. Часы работы прогрессивно убывали бы. Потребности всех членов общества находили бы возрастающее удовлетворение. Слова «нужда», «кризис», «эксплуатация» выпали бы из словаря. Человечество переступило бы наконец через порог подлинной человечности.

Неизбежность социализма

«Вместе с уменьшающимся постоянно числом магнатов капитала…, — говорит Маркс, — возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации, но вместе с тем и возмущения рабочего класса, который обучается, объединяется и организуется механизмом самого процесса капиталистического производства. Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьёт час капиталистической собственности. Экспроприаторов экспроприируют».

Это и есть социалистическая революция. Проблема переустройства общества не есть у Маркса рецепт, продиктованный субъективными тенденциями автора; она вытекает, как железная историческая необходимость, с одной стороны, из мощно выросших производительных сил, с другой, — из невозможности организовать дальше эти силы по произволу закона стоимости.

Умствования некоторых интеллигентов на тему о том, что, вопреки учению Маркса, социализм не неизбежен, а только возможен, лишены какого бы то ни было содержания. Маркс не хотел, разумеется, сказать, что социализм наступит независимо от воли и действий людей: такая мысль была бы просто абсурдом. Маркс предсказывал, что из экономического развала, которым неизбежно должно завершиться развитие капитализма, — этот развал налицо, — не может быть другого выхода, кроме обобществления средств производства. Производительные силы нуждаются в новом организаторе и новом хозяине. А так как бытие определяет сознание, то Маркс не сомневался, что рабочий класс ценою ошибок и поражений разберётся в реальной обстановке и сделает из неё раньше или позже необходимые практические выводы.

Что обобществление созданных капитализмом средств производства должно представить огромные экономические выгоды, доказано ныне не только теорией, но и опытом СССР, как ни ограничен этот опыт. Правда, капиталистическая реакция не без искусства пользуется режимом Сталина как пугалом против идей социализма. На самом деле Маркс никогда не говорил, что социализм может быть осуществлён в одной, притом отсталой стране. Продолжающаяся нужда народных масс в СССР, всемогущество привилегированной касты, поднявшейся над народом и его нуждой, наконец, дикий произвол бюрократии являются результатом не социалистических методов хозяйства, а изолированности и отсталости СССР в кольце капиталистического окружения. Приходится скорее изумляться тому, что в этих исключительно неблагоприятных условиях плановое хозяйство успело обнаружить свои неоценимые преимущества.

Все спасители капитализма, и демократического, и фашистского типа, пытаются ограничить или, по крайней мере, замаскировать власть магнатов капитала именно для того, чтобы избежать «экспроприации экспроприаторов». Все они признают, и многие открыто высказывают, что неудача их реформаторских попыток должна неизбежно привести к социалистической революции. Все они успели, однако, показать, что их методы спасения капитализма представляют реакционное и бессильное знахарство. Прогноз Маркса о неизбежности социализма полностью подтверждается, таким образом, методом от обратного.

Неизбежность социалистической революции

Программа «технократии», расцветшая в период великого кризиса 1929—1932 гг., исходила из той правильной мысли, что рационализировать хозяйство можно лишь посредством союза техники, стоящей на высоте науки, и власти, стоящей на службе общества. Однако такой союз возможен лишь, если освободить и технику, и власть из рабства частной собственности. Здесь-то и открывается великая революционная задача. Чтобы освободить технику из кабалы частных интересов и поставить власть на службу обществу, нужно «экспроприировать экспроприаторов». Совершить эту работу способен лишь могущественный класс, заинтересованный в собственном освобождении и противостоящий монополистам-экспроприаторам. Только в союзе с пролетарской властью квалифицированный слой техников может построить действительно научное и действительно народное, т. е. социалистическое, хозяйство.

Самое лучшее было бы, конечно, если бы эту цель можно было осуществить мирным, постепенным, демократическим путём. Однако переживший себя строй никогда не уступает без сопротивления своё место новому. Если в своё время молодая, полная сил демократия оказалась неспособна предотвратить захват богатства и власти плутократией, то можно ли ждать, что одряхлевшая и опустошённая демократия окажется способна преобразовать строй, основанный на неограниченном господстве 60-ти семейств? Теория и история учат, что смена общественных режимов предполагает высшую форму классовой борьбы, т. е. революцию. Даже рабство не могло быть ликвидировано в Соединённых Штатах без гражданской войны. «Сила является акушером каждой старой общественной формы, которая беременна новой». Никому ещё не удалось опровергнуть Маркса в этом основном пункте социологии классового общества. Путь социализму может открыть только социалистическая революция.

Марксизм в Соединённых Штатах

Североамериканская республика дальше всех ушла в области техники и организации производства. На этом фундаменте будут строить не только сами американцы, но и всё человечество. Однако разные стороны общественного процесса у одной и той же нации имеют разные ритмы в зависимости от особых исторических условий. При грандиозном превосходстве технологии экономическая мысль Соединённых Штатов остаётся крайне отсталой, как на правом, так и на левом фланге. Джон Льюис держится примерно тех же взглядов, что и Франклин Рузвельт. Однако по характеру поста, который занимает Льюис, его общественная функция несравненно более консервативна, чтобы не сказать реакционна. В известных американских кругах склонны отвергать ту или другую радикальную теорию без малейшей научной критики, объявляя её попросту «не американской». Где искать разграничительный критерий? Христианство было импортировано в Соединённые Штаты вместе с логарифмами, поэзией Шекспира, идеями прав человека и гражданина и некоторыми другими немаловажными продуктами человеческой мысли. В этом же ряду стоит ныне и марксизм.

/Ге́нри Э́гард Уо́ллес (англ. Henry Agard Wallace; 1888—1965)Секретарь земледелия, Генри Уоллес, обвинил в печати автора этих строк в «крайне не американской догматической узости» и противопоставил русскому догматизму оппортунистический дух Джефферсона, который умел мириться с противником. Г. Уоллес не догадывается, видимо, что политика компромисса не есть функция бесплотного национального духа, а продукт материальных условий. Быстро богатеющая нация имеет достаточные резервы для соглашений между враждебными классами и партиями. Когда, наоборот, социальные противоречия обостряются, почва под компромиссом исчезает. Америка была свободна от «догматической узости» только потому, что у неё было много девственных пространств, неисчерпаемые источники естественных богатств и безграничная, казалось, возможность обогащения. Правда, и при этих условиях дух компромисса не предотвратил гражданской войны, когда пробил для неё час. Во всяком случае, те материальные условия, которые составляли основу «американизма», ныне всё более уходят в прошлое. Отсюда глубокий кризис традиционной американской идеологии.

Эмпирическое мышление, ограничивающееся разрешением частичных задач от случая к случаю, казалось совершенно достаточным не только в буржуазных, но и в рабочих кругах, пока марксов закон стоимости думал за всех. Но ныне этот закон пришёл в непримиримое противоречие с самим собою. Вместо того, чтобы двигать хозяйство вперёд, он подкапывает его основы. Компромиссное, эклектическое мышление с его философским увенчанием, прагматизмом, становится совершенно недостаточным, а недоброжелательное отношение к марксизму, как к «догме», — всё более несостоятельным, реакционным и прямо смешным. Безжизненной, окостеневшей «догмой» стали, наоборот, традиционные идеи «американизма»: они не порождают ничего, кроме ошибок и растерянности. Тем временем экономическое учение Маркса приобрело для Соединённых Штатов особую жизненность и актуальность. Хотя «Капитал» опирается на интернациональный материал, по преимуществу английский, но в своей теоретической основе представляет собою анализ чистого капитализма как такового. Несомненно, что наиболее приближается к этому идеальному типу тот капитализм, который вырос на девственной, неисторической почве Америки.

С позволения г. Уоллеса, Америка развивалась экономически не по принципам Джефферсона, а по законам Маркса. В таком признании столь же мало обидного для национального самолюбия, как и в признании того, что Америка вращается вокруг солнца по законам Ньютона. Чем дольше, однако, в Соединённых Штатах игнорировали Маркса, тем более повелительный характер принимает его учение в настоящее время. «Капитал» даёт безошибочный диагноз болезни и незаменимый прогноз. В этом смысле учение Маркса гораздо более проникнуто новым «американизмом», чем идеи Гувера и Рузвельта, Грина и Льюиса.

Правда, в Соединённых Штатах имеется обширная оригинальная литература, посвящённая кризису американского хозяйства. Поскольку добросовестные экономисты дают объективную картину разрушительных тенденций американского капитализма, их исследования, независимо от теоретических предпосылок, которые чаще всего отсутствуют, кажутся прямыми иллюстрациями теории Маркса. Консервативная традиция сказывается, однако, в том, что авторы упорно воздерживаются от последних выводов, ограничиваясь мрачными пророчествами или нравоучительными банальностями: «страна должна понять», «общественное мнение должно серьёзно отнестись» и пр. Эти книги похожи на нож без лезвия или на компас без стрелки.

В Соединённых Штатах были, правда, марксисты и в прошлом. Но это были марксисты особого рода, вернее, трёх особых родов. Во-первых, выброшенные из Европы эмигранты, которые делали что могли, но не находили отголоска; во-вторых, отдельные американские группы вроде «делионитов», которые ходом вещей и своими ошибками превращались в секты; в-третьих, дилетанты, привлечённые Октябрьской революцией и сочувствовавшие марксизму, как экзотическому учению, мало имеющему отношение к Соединённым Штатам. Время всех этих категорий прошло. Открывается эпоха независимого классового движения пролетариата и в то же время — подлинного марксизма. Америка и в этом отношении несколькими прыжками нагонит и перегонит Европу. Передовая техника и передовая социальная структура проложат себе дорогу в области доктрины. Лучшие теоретики марксизма появятся на почве Соединённых Штатов. Маркс станет наставником передовых американских рабочих. Сокращённое изложение первого тома станет для них только ступенькой к полному Марксу.

Л.Троцкий
26 февраля 1939 г. Койоакан

Идеальное зеркало капитализма

В период выхода первого тома «Капитала» мировое господство британской буржуазии оставалось ещё неоспоримым. Абстрактные законы товарного хозяйства находили естественно наиболее законченное, т. е. наименее зависимое от влияний прошлого, воплощение в той стране, в которой капитализм достиг наивысшего развития. Опираясь в своём анализе главным образом на Англию, Маркс имел в виду не только Англию, но весь капиталистический мир. Англия служила ему, как лучшее для того времени зеркало капитализма.

Ныне от британской гегемонии остались лишь воспоминания. Преимущества капиталистического первородства превратились в свою противоположность. Техническая и экономическая структура Англии обветшала. Мировое положение страны держится на унаследованной от прошлого колониальной империи, а не на живом экономическом потенциале. Именно этим и объясняется, кстати сказать, столь поразившая всех христианская уступчивость Чемберлена по отношению к международному гангстеризму фашистов. Английская буржуазия не может не отдавать себе отчёта в том, что её мировое положение пришло в полное противоречие с её экономическим упадком и что новая война грозит привести к полному распаду Британской империи. Такова же, по существу, экономическая основа «пацифизма» Франции.

В своём быстром капиталистическом подъёме Германия, наоборот, использовала преимущества своей исторической запоздалости, вооружившись наиболее совершенной в Европе техникой. При узости национальной базы и бедности источниками сырья динамический капитализм Германии естественно превратился в наиболее взрывчатый фактор так называемого мирового равновесия. Эпилептическая идеология Гитлера является лишь отражением эпилепсии германского капитализма.

При ряде неоценимых преимуществ исторического характера Соединённые Штаты располагали для своего развития неизмеримо большей ареной и несравненно большими естественными богатствами, чем Германия. Оттеснив далеко назад Великобританию, североамериканская республика стала к началу нынешнего столетия главной твердыней мировой буржуазии. Все заложенные в капитализме возможности нашли здесь наивысшее доступное им развитие. Нигде на нашей планете буржуазия не прибавит уже ничего к тому, что ею достигнуто в республике доллара, которая стала для ХХ столетия совершенным зеркалом капитализма.

По тем же причинам, по которым Маркс предпочёл опираться в своём изложении на английскую статистику, английские парламентские отчёты, английские «Синие книги» и пр., мы пользовались для нашего скромного «Введения» материалами преимущественно из экономической и политической жизни Соединённых Штатов. Можно было бы, разумеется, без труда привести аналогичные факты и цифры из жизни любой другой капиталистической страны, но это не прибавило бы ничего существенного: выводы остались бы те же, лишь иллюстрации оказались бы менее ярки.

Экономическая политика Народного фронта во Франции была, по меткому выражению одного из её финансистов, приспособлением «Нью Дила» «для лилипутов». Совершенно очевидно, что при теоретическом анализе неизмеримо выгоднее иметь дело с циклопическими, чем с лилипутскими масштабами. Именно грандиозность опыта Рузвельта показывает, что спасти мировую капиталистическую систему могло бы разве лишь чудо. Но как раз развитие капиталистического производства приостановило производство чудес. Заклинаний и молитв много, чудес нет. Между тем ясно, что, если бы где-либо вообще можно было ждать чуда омоложения капитализма, то именно в Соединённых Штатах. Но омоложение не совершилось. Что не удалось циклопам, ещё менее может удаться лилипутам. В обосновании этого простого вывода — смысл нашей экскурсии в область американского хозяйства.

Метрополии и колонии

«Страна промышленно более развитая, — говорит Маркс в предисловии к «Капиталу», — показывает менее развитой стране лишь картину её собственного будущего». Эту мысль нельзя, однако, ни в каком случае понимать буквально. Рост производительных сил и углубление социальных противоречий являются, несомненно, уделом каждой страны, вступившей на путь буржуазного развития. Однако неравномерность темпов и уровней, проходящая через всё развитие человечества и имеющая в основе своей как естественные, так и исторические причины, не только приняла при капитализме особенно острый характер, но и породила сложные взаимоотношения зависимости, эксплуатации и угнетения между странами разного экономического типа.

Лишь меньшинство стран проделало полностью то планомерное и логическое развитие от ремесла через мануфактуру к фабрике, которое Маркс подвергает такому детальному анализу. Торговый, промышленный и финансовый капитал вторгался в отсталые страны извне и наполовину разрушал первобытные формы туземного хозяйства, наполовину подчинял их мировой промышленной и банковской системе Запада. Под бичом империализма колонии и полуколонии оказывались вынуждены перепрыгивать через промежуточные стадии и в то же время искусственно удерживались на известном уровне. Развитие Индии не повторяло развития Англии, а служило дополнением к нему. Однако, чтобы понять комбинированный тип развития запоздалых и зависимых стран, как Индия, нужно всегда иметь перед глазами ту классическую схему, которую Маркс извлёк из развития Англии. Во всяком случае, закон трудовой стоимости одинаково руководит калькуляциями спекулянтов лондонского Сити и меновыми операциями в глухих уголках Хайдерабада; во втором случае он принимает лишь более простые и менее мошеннические формы.

Неравномерность развития создала огромные преимущества для передовых стран, которые все, хотя и в разной степени, развивались за счёт отсталых, эксплуатируя их, превращая их в колонии или, по крайней мере, отнимая у них возможность проникнуть в ряды капиталистической аристократии. Богатства Испании, Голландии, Англии, Франции создавались не только прибавочным трудом их собственного пролетариата, не только разорением их собственной мелкой буржуазии, но и систематическим грабежом заокеанских владений. Эксплуатация классов дополнялась и потенциировалась эксплуатацией наций.

За счёт колониальной сверхприбыли буржуазия метрополии получала возможность создавать привилегированное положение для собственного пролетариата, особенно для его верхних слоёв. Без этого сколько-нибудь устойчивый режим демократии был бы совершенно невозможен. В своём развёрнутом виде буржуазная демократия явилась и продолжает оставаться формой управления, доступной лишь наиболее аристократическим, наиболее эксплуататорским нациям. Античная демократия была основана на рабстве, империалистическая — на колониальном грабеже.

Соединённые Штаты, формально почти не имеющие колоний, на самом деле представляют собою самую привилегированную из всех наций истории. Активные выходцы из Европы завладели богатейшим континентом, истребили туземное население, захватили лучшую часть Мексики и сосредоточили в своих руках львиную долю мировых богатств. Накопленные в таких условиях жировые отложения продолжают служить и ныне, в эпоху упадка, для смазки рычагов и колёс демократии.

Теоретический анализ, как и свежий опыт истории, одинаково свидетельствуют, что степень развития демократии и её устойчивость обратно пропорциональны силе напряжения классовых противоречий. В менее привилегированных странах (Россия, с одной стороны, Германия, Италия и пр. — с другой), не имевших возможности создавать многочисленную и устойчивую рабочую аристократию, демократия не получила развития и сравнительно легко уступила своё место диктатуре. Однако продолжающийся прогрессивный паралич капитализма подготавливает ту же судьбу и демократиям наиболее привилегированных и богатых наций: разница только в сроках. Неудержимое ухудшение положения трудящихся делает для буржуазии всё менее и менее возможным предоставлять массам право участия в политической жизни, даже в ограниченных рамках буржуазного парламентаризма. Всякое иное объяснение происходящего на наших глазах процесса вытеснения демократии фашизмом есть идеалистическая фальсификация действительности, обман или самообман.

Разрушая демократию в старых метрополиях капитала, империализм препятствует в то же время возникновению демократии в отсталых странах. Если ни одна из колоний или полуколоний не довела до конца в новую эпоху своей демократической революции, прежде всего в области аграрных отношений, то ответственность за это ложится полностью на империализм, ставший главным тормозом экономического и политического прогресса. Расхищая естественные богатства отсталых стран и сознательно задерживая их самостоятельное промышленное развитие, монополистические магнаты и их правительства оказывают в то же время финансовую, политическую и военную поддержку наиболее реакционным, паразитическим, полуфеодальным группам туземных эксплуататоров. Искусственно охраняемое аграрное варварство является наиболее зловещей язвой современного мирового хозяйства. Освободительная борьба колониальных народов, перепрыгивая через промежуточные ступени, превращается по необходимости в антиимпериалистическую борьбу и тем сочетается с борьбой пролетариата метрополий. Колониальные восстания и войны ещё более расшатывают в свою очередь устои капиталистического мира и делают ещё менее возможным чудо его возрождения.

Плановое мировое хозяйство

Двойная историческая заслуга капитализма в том, что он высоко поднял технику и связал экономическими узами все части света. Этим заложены материальные условия для планомерного использования всех ресурсов нашей планеты. Однако этой насущной задачи капитализм разрешить не в состоянии. Очагами его экспансии остаются замкнутые национальные государства с их таможнями и армиями. Между тем производительные силы давно переросли границы национального государства, превратив его тем самым из прогрессивного исторического фактора в невыносимый тормоз. Империалистические войны означают не что иное, как взрывы производительных сил против ставших для них слишком тесными государственных границ. Программа так называемой автаркии не имеет ничего общего с возвратом к самодовлеющему замкнутому хозяйству. Она означает подготовку национальной базы для новой войны.

После подписания Версальского мира земной шар считался в основном поделённым. События последнего периода напомнили, что на нашей планете есть ещё не захваченные или не вполне захваченные земли. Италия поработила Абиссинию. Япония пытается завладеть Китаем. Не дожидаясь возвращения прежних колоний, Германия превращает в колонию Чехословакию. Италия вторглась в Албанию. Под знак вопроса поставлена судьба Балканского полуострова. Соединённые Штаты встревожены вторжением «посторонних» в Латинскую Америку. Борьба за колонии остаётся органической частью политики империалистического капитала. Полный раздел мира не завершает этот процесс, а лишь ставит в порядок дня вопрос о новом переделе мира в соответствии с изменившимся соотношением империалистических сил. Такова действительная причина нынешних вооружений, дипломатических конвульсий и военных группировок.

К области шарлатанства или тупоумия относятся все попытки представить ближайшую войну как столкновение между идеями демократии и фашизма. Политические формы меняются, капиталистические аппетиты остаются. Если бы по обеим сторонам Ла Манша установился завтра фашистский режим, — вряд ли кто отважится отрицать такую возможность, — парижский и лондонский диктаторы так же мало могли бы отказаться от своих колониальных владений, как Муссолини и Гитлер — от своих колониальных притязаний. Бешеная и безнадёжная борьба за новый передел мира неотвратимо вытекает из смертельного кризиса капиталистической системы.

Частичные реформы и заплаты не помогут. Историческое развитие подошло к одному из тех решающих этапов, когда только прямое вмешательство масс способно смести реакционные преграды и заложить основы нового режима. Отмена частной собственности на средства производства есть первая предпосылка планового хозяйства, т. е. внесение разума в сферу отношений между людьми, сперва в национальном, затем — в мировом масштабе. Раз начавшись, социалистическая революция будет передвигаться из страны в страну с неизмеримо большей силой, чем ныне передвигается фашизм. Примером и помощью передовых народов будут увлечены на путь социализма отсталые. Падут прогнившие насквозь таможенные шлагбаумы. Раздирающие Европу и весь мир противоречия найдут своё естественное и мирное разрешение в рамках Социалистических Соединённых Штатов Европы, как и остальных частей света. Освобождённое человечество поднимется во весь свой рост.

Л.Троцкий
18 апреля 1939 г. Койоакан.

Источник

Троцкий Л.Д. Марксизм и современность: 1 комментарий

  1. Актуальность анализа несомненна и сегодня.

    Ответить

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *